[identity profile] credentes.livejournal.com posting in [community profile] ostal_eretges

Дополнительная информация

7 июля 1324 года: я вновь стою перед ними в высокой зале епископства Памье. После всех этих дней и ночей, проведенных на ужасной соломе Мура, я чувствовала себя грязной, униженной перед всеми этими блестящими высокопоставленными особами. Мне было так стыдно, что это чувство было даже сильнее моего страха. Передо мною положили огромную книгу Евангелий, чтобы я вновь принесла присягу. И я поклялась говорить правду и только правду о ереси, о себе, о живых и мертвых… Главный нотариус громким голосом зачитал мне мои предыдущие показания, которые были полностью записаны в его реестре. Монсеньор спросил меня, есть ли мне что добавить, и сказал, что я должна чистосердечно исповедаться ему. А затем он заговорил угрожающим тоном. О спасении моей души. О еретической заразе. В прошлый раз я взвалила вину на своих мертвых, на моих бедных покойных близких, которым уже нечего было бояться в этом мире. Теперь я знала, что инквизитор желает от меня более точных фактов, более недавней информации, которая позволит им продолжать свои расследования. Что они потребуют от меня доносить уже не на мертвых, но на живых, чтобы я таким образом продемонстрировала свое чистосердечное раскаяние.

В общей зале Аламанс я раздумывала и рассчитывала, что я буду делать дальше, а комок страха стоял у меня в горле. Мы долго шептались вместе – Гаузия Клерг, Гильельма Арзелье и я.

- С Гильельмой Арзелье… На Пасху того же года…

Брат Гайлард дю Помьес грубо прервал меня вопросом:

- Когда?

- Это было пятнадцать лет назад или чуть меньше. На перевале Лавьер, возле Монтайю. Мы говорили о ереси… Она мне говорила, что те, кого Церковь называет еретиками, - это добрые христиане, которые следуют путем апостолов, и что это очень хорошо делать им пожертвования

Нотариус записывал, его перо скрипело, а я знала, что он переводит на свою латынь все, что я говорю. И когда я это говорила, то знала, что Гильельма Арзелье уже сама призналась в этом несколько недель назад, и что я не доставлю ей этим никаких проблем. Наоборот, тогда инквизиторы будут уверены, что я тоже говорю правду…

- О ком еще Вы слышали в Монтайю, чтобы он хорошо отзывался о еретиках?

Я колебалась только миг:

- Жоан Пелисье…

Гаузия Клерг сказала мне, что она знает, что Жоан Пелисье исповедовался Монсеньору о своих встречах с моим братом Жоаном, когда в сентябре, под конец каждого летнего сезона, он приходил навестить нас в Монтайю. И я не сомневалась, что Жоан, со своей стороны, тоже не преминул сообщить об этом. Жоан слишком молодой, слишком слабый, чтобы сопротивляться инквизитору – я хорошо знала своего младшего брата.

- Я знаю от своего брата Жоана Маури, пастуха, что Жоан Пелисье из Монтайю доверил ему какую-то сумму денег, чтобы он отнес ее в качестве пожертвований еретикам вниз, в королевство Арагон…

И вновь Брат Гайлард дю Помьес прервал меня пронзительным голосом:

- Когда это было? Уточните!

- Это было приблизительно восемь лет назад, может быть, девять.

О своем брате Пейре Маури я не сказала ничего. Я дала себе слово, что о нем, который был настоящим и большим другом Добрых Людей – еретиков – и, возможно, остается таковым в своем сердце, даже в этих застенках, я не скажу ни слова. И я была уверена, что и он ничего не скажет обо мне. Кто угодно, но не он. Если у меня еще оставалось немного достоинства, я сдержу свое слово.

Теперь заговорил Монсеньор Памье. Он говорил спокойно, но так властно, что я намного больше боялась его, чем его коллегу доминиканца, который кричит и прерывает. Ведь это он, епископ и инквизитор, хочет прощупать мое сердце до самого основания, словно острым железным прутом, и он мне говорит об этом.

- Но Вы верили когда-либо сознательно в заблуждения еретиков?

«Я никогда не верила»

И вновь я все отрицала. Я бешено боролась, я кричала. Нет, я никогда не верила. Я слушала то, что все они мне говорили – отец, мать, братья, соседи, соседки. Да, возможно, я даже видела еретиков, но это было не специально. Я никогда не поклонялась ни одному из них, я никогда по-настоящему не слушала их проповедей. Я никогда не участвовала в их consolament, - извините, в их неблагочестивых церемониях. Я никогда в своем сердце не верила в их заблуждения…

- Но Вы же никогда не доносили на них, как должны были сделать… Почему Вы никогда не открыли всего этого, ни на исповеди своему кюре, ни здесь передо мной добровольно?

Мое возбуждение внезапно сменилось усталостью. Я вдруг почувствовала себя опустошенной, лишенной жизненных сил и всякой надежды. Как мне выбраться из всего этого? Вот я и попала в ловушку. Вновь я стала просить, плача, учесть, что я признаю свою ошибку. Я должна была это сделать, я должна была пойти исповедаться. Все признать перед Инквизицией, у меня даже была мысль в прошлом году это сделать, но я этого не сделала…

- Почему?

На этот раз я была абсолютно искренна:

- Потому что я боялась…

Наступило молчание, и в течение всего этого времени я желала провалиться сквозь землю. И тут раздался голос Брата Гайларда дю Помьес, заместителя Монсеньора Жана Дюпра, инквизитора Каркассона. Этот зычный голос отзывался эхом в стенах. Фраза за фразой он заставил меня повторить формулу отречения. Я отреклась. Увижу ли я когда-нибудь еще своих детей?

Приговор

8 августа 1324 года Раймонду Марти из Монтайю вместе с семью другими кающимися, среди которых был ее брат Пейре Маури, вывели из крепости Аламанс и привели в епископский дворец в Памье, чтобы они публично подтвердили свои исповеди и отречения перед инквизиторами Жаком Фурнье и Жаном Дюпра.

В воскресенье 12 августа 1324 года всех кающихся вывели из тюрьмы Аламанс и привели на кладбище Сен-Жан.






Кладбище Сен-Жан до сего времени работает, но оно, возможно, очень увеличилось. Кладбище доминирует над крышами и колокольнями города, находясь над высохшим меандром Арьежа. В то время там было озеро, около которого стоял лепрозорий. Казни на костре, которые осуществлялись при Жаке Фурнье, проходили на площади перед Муром Аламанс.



Кладбище находилось за стенами города Памье. Там кающиеся должны были выслушать свой приговор. Церемония генерального Сермон совершалась совместно обоими инквизиторами - цистерцианцем Жаком Фурнье, епископом Памье, облаченном в епископские одежды и знаки отличия, и доминиканцем Жаном Дюпра, инквизитором Каркассона, одетым в черно-белую рясу ордена Проповедников. Церемония была публичной и торжественной, перед собравшимся народом. Инквизиторов окружали все главные церковные власти, священнического и монашеского чина: аббаты Бульбонна и Комблонга, архидиакон Майорки, каноник Нарбонны, представители епископов Памье, Мирпуа, Сент-Папуля и Карпентра, приоры всех монастырей Памье, доминиканцы Инквизиции Каркассона, цистерцианцы из окружения Жака Фурнье. С ними были три нотариуса, у которых находилась книга приговоров. Церемония открылась торжественной клятвой гражданских и церковных властей перед Инквизицией – что означало полноту и верховенство власти Церкви над королями, баронами и князьями. Все представители светских властей, знать и офицеры графа де Фуа, королевских сенешалей Каркассона и Тулузы, а также семь консулов Памье вместе поклялись на Четвероевангелии придерживаться веры святой Римской Церкви и защищать ее, преследовать и арестовывать всех еретиков, их верующих и защитников, предъявлять им обвинения и выдавать их присутствующим инквизиторам и во всякое время.

Тогда Монсеньор Памье торжественно объявил отлученными всех тех, кто противодействует святому делу Инквизиции, и открыл церемонию актом милосердия, долженствующим показать материнское всепрощение святой Церкви: ношение крестов после долгих лет бесчестия было заменено для шести осужденных на обязательные паломничества. Затем перед помостом вывели двадцать раскаявшихся, которые отреклись и должны были выслушать свой приговор. На коленях, все вместе, перед народом и властями, они торжественно отреклись еще раз:

- По нашему полному согласию и доброй воле, полностью осознавая всё дело, мы отрекаемся и отвергаем всякую ересь.

И вот, когда они были освобождены от своего отлучения двумя инквизиторами, присутствующие церковники – клирики, монахи и облаты - затянули латинские гимны: «Miserere mei Deus», «Kyrie Eleison», «Salvos fac servos tuos» и под  конец «Presta quesumus Domine». Отныне, примиренные с Церковью, раскаявшиеся могли получить свое наказание.

Первые приговоры касались легких кар: желтые кресты на одежде, паломничества. Но вот пришла очередь праведного осуждения настоящих бывших еретиков, в количестве около десятка. Сегодня народ Памье увидит божественную законность инквизиторской власти, триумф Церкви в ее борьбе против еретических извращений, всякого отклонения, всякого безобразия, всякой опасности – ибо все это одно и то же. Все десятеро стояли на коленях у подножия трибуны. Инквизиторы говорили на латыни. Нотариус переводил на окситан.

- Всех вас, предварительно согласившихся получить свое покаяние и выслушать свой приговор, мы присуждаем к исцелительному покаянию во время вечного заточения в Муре…

Пейре и Жоан Маури, а еще Риксенда Кортиль из Аску, Бернат Марти из Жюнака, Бернат д’Уртель из Рабата, Раймонда Белот и другие были осуждены на тесный Мур – на застенки, на хлеб скорби и воду страданий. Раймонда Марти, сестра пастухов из Монтайю, была осуждена на общую залу в Муре. Только она одна получила такой приговор.

Она одна могла надеяться выйти когда-нибудь из крепости Аламанс, состариться и умереть в Монтайю. А о двух пастухах, ее братьях, больше никто никогда не слышал.

Раймонду действительно выпустили из тюрьмы пять лет спустя, согласно приговору от 17 января 1329 года. Ей было 45 лет.



Воспоминание об исчезнувших катарах на фоне нот, напоминающих о гимнах, которые распевали во время вынесения приговоров. (Мазамет, музей катаризма).

Page generated Jul. 22nd, 2017 10:44 pm
Powered by Dreamwidth Studios